Про немецкую армию или как я служил в Бундесвере. Часть 2

Часть 2

У каждого бойца имеется половина палатки. Выбираешь себе напарника со своего отделения, вместе с ним возводишь это сооружение и радуешься. Радуешься, потому что один остался лишний и у него только половина палатки. На вопрос что ему делать, ему резонно замечают – ставь половину! Он бедолага поставил половину, но как назло вечером начал моросить противный северный дождь и так и шёл следующие четыре дня, которые мы там торчали и он соответственно спать не мог, слишком мокро было, потому его не назначали играть в игрушки для мальчиков солдатов (лежать ночью в луже в засаде по два часа, обходить позиции с оружием наперевес и прочее), а приставили к костру, за которым он должен был следить. Круглые сутки. Так он там и сидел, возле костра, а был он очень и очень вредный и нехороший человек, так что на камерадшавт все плевали и никто ему свою палатку не предлагал. На третью ночь он заснул и свалился в костёр и наверное страшно бы обжёгся, если бы мимо не проходила очередная смена на часы, которая его оперативно вытащила, он только опалил себе брови, ресницы и козырёк кепки.

Пошли боевые будни – четыре дня. Днём мы учились маскироваться травой и сломанными ветром ветками – с дерева нельзя сдирать, мазали морды чёрной краской, ползали, бегали, прыгали, стреляли холостыми, противогазы и резиновый пончо снимали – одевали, тренировались брать в плен и обезоруживать подозрительных личностей (которых в основном играл я или поляк – идешь с пистолетом за пазухой, навстречу тебе патруль, орут «стой, руки вверх», а ты орёшь «да пошли вы все туда то и туда то», по русски конечно. Патруль опешивает и стоит разинув рот, а ты в это время кроешь матом их, ихнего командира, всю немецкую армию и вообще всё что видишь. Потом один в тебя автоматом целится (как будто, вообще то целится в людей нельзя, поэтому он только делает вид что целится в тебя, а сам целится в землю) а другой подходит, обыскивает, забирает пистолет и тебя уводят. Сопротивляться мне категорически запретили, и сценарий был всегда один и тот же), ну и просто шарились по окрестностям с оружием наперевес и когда унтеру, командиру отделения что то приходило в голову он подавал особый знак, все прятались в кусты или за дерево и водили дулом автомата туда сюда – мол враг не дремлет. Один раз симулировали бой. Сначала мы сидели в лесу, а другое отделение через полянку на нас бежало, мы стреляли холостыми и их отгоняли, потом наоборот. А ночью было два задания, или два часа патруль – обходишь бивак по кругу – вдвоём, причём унтеры симулировали иногда нападение и надо было отреагировать правильно – выстрелами поднимать тревогу и все просыпались, хватали оружие и бежали кто куда, паля холостыми, причём стрелять без затычек в ушах было запрещено – порча гос.имущества, которым является солдат, потому ходили в патруль с заткнутыми ушами (выдавали специальные затычки), и было три станции где ты должен был останавливаться, вытаскивать затычки из ушей, и прислушиваться, не крадётся ли враг. Потом опять затыкать уши и дальше. Другое задание - просто засада – лежишь и смотришь в сторону предполагаемого противника, если видишь его, то поднимаешь тревогу выстрелами.

Недалеко от полянки с палатками стояло два красных пластиковых перевозных сортира, в которые надо было идти с прикрытием. Крадутся в общем два солдата – до сортиров, потом один скидывает с себя автомат и пояс со снаряжением, а другой сидит на корточках и бдительно смотрит по сторонам, охраняя покой первого.

С едой было тоже очень романтично. Был приказ найти длинную крепкую палку, сделать на ней надпилы по количеству солдат в отделении и вешать на палку котелки, обмотанные платками, чтоб не гремели. Приезжал грузовичок со жратвой и начиналось движение: два солдата из отделения, с котелками на палке крались к машине, которая стояла посреди поля. Рядом крались минимум двое с автоматами наготове, прикрывали тех, с палкой. Подходили к машине, получали жратву, крались назад и жрали, потом сидели у большого костра и курили.

Каждый день мы теряли примерно по два – три человека из взвода больными. Их увозили в казарму.

На третий день бивака, в среду нас погрузили на автобус и повезли в казарму мыться, а то как же три дня без душа? Заодно прихватили там вторую пару сапог, потому что первая не просыхала из за дождя. Кстати в казарме тоже царила романтика – те из больных, кто болел не сильно (существует понятие внутренняя служба, это когда ты служишь внутри, в помещение, и можешь не выходить на улицу), поставили палатки в коридоре, растянув их кое как на изоленте и спали в них, им приносили с улицы ворохи травы, чтоб они маскировались, они мазали себе рожи в чёрный цвет и тоже патрулировали ночью коридор, где их иногда поджидал коварный унтер, или лежали на часах возле комнаты с оружием. Только вот стрелять им нельзя было в коридоре, так что они только делали вид что стреляют. Также двое из них с котелками на черенке от швабры ходили в столовку и приносили пожрать остальным. В общем равноправие. Каждый должен пройти бивак во время учебки, и каждый его прошёл, просто некоторые в здании.

Когда мы сходили в душ и переоделись в чистое (у каждого было три комплекта формы), нас увезли назад в лес и мы продолжили тяжкую полевую службу. Если бы не затяжной сентябрьский дождь, вечно мокрые вещи, спальные мешки и ноги, это было бы вообще прекрасно.

В четверг нам устроили небольшой праздник – привезли маринованные стеки и сосиски и с восьми часов вечера был гриль – каждому по стеку и две сосиски и по две маленькие баночки пива Faxe. Кто не хотел пиво мог получить соответственно две баночки колы или фанты. Потом спать, в пять утра в пятницу последняя боевая тревога – унтеры бегали, орали, стреляли и кидали пенопластовые петарды в форме гранат, мы отстреливались и отбили гадов.

А потом разобрали палатки, собрали вещи и марш в казарму – одиннадцать километров в полном боевом обмундировании и с автоматом на плече – и бивак позади.

После марша – кровавые мозоли. Сапоги – новые, из хорошей кожи, твёрдые и непривычные, стирают ноги в кровь. Появляется огромный пузырь, тут же лопается, потом новый, на следующем слою кожи, лопается тоже, потом кожа уже кончается и дальше стирается сама пятка. Но ничего, одиннадцать километров это ерунда, и доходят почти все. Те кто говорят что больше не могут получают приказ остановиться и ждать грузовик, который курсирует по дороге. На них не орут, но намекают что они слабаки. Я терплю. Не может быть русский слабаком.

Когда я наконец в казарме с облегчением снимаю сапоги, оба носка в бурой крови выше пятки и примерно до середины ступни. Осторожно отлепляю их от тела – выглядит хреново, но лучше чем я думал. Немцы таращиться на меня, спрашивают почему я не поехал на грузовике. Я гордо хмыкаю, они хмыкают качая головами. После уборки и чистки обмундирования конец службы. Осторожно хромая иду в кроссовках к остановке автобуса.

В понедельник многие идут в санчасть – показывают мозоли, их промывают, выдают специальные «мозольные пластыри» и дают освобождение от сапог. Спецы с таким освобождением ходят или в тапочках или в кроссовках. Над ними смеются – всё таки видок ещё тот – в униформе и в тапочках. На муштровке на плацу, где нас готовят к предстоящей присяге то и дело раздаются вопли, исполненные боли. Маршировать не умеют, топают как стадо баранов, наступают на пятки, и тем кто в тапочках приходится туго. Сапоги всё же немного смягчают боль, но приятного мало. Турок идущий сзади меня один из таких. После того как он пнул меня в пятку второй раз я поворачиваюсь к нему и говорю: «держи дистанцию!» После третьего раза я поворачиваюсь и толкаю его в грудь, злобно шипя: «наступишь ещё раз - получишь прямо здесь по морде!» Он тушуется, по выражению его лица видно что он не сомневается в моих словах. На меня прикрикивает унтер. Турок отстаёт на шаг, ломает строй, на него орут, но я для него страшнее чем унтер. Так он под крики и нотации идёт на полшага дальше от меня чем положено и с тоской заглядывает орущему на него унтеру в глаза.

Перед присягой – так называемый рекрутский экзамен. Нас опять поднимают по тревоге в четыре утра, но в этот раз наш суетливый и подозрительный качок ставит будильник на без пятнадцати четыре, выходит в коридор, видит что свет не горит и по углам стоят свечечки и будит нас. После этого он достаёт из своего шкафчика припасённые заранее такие же свечечки, зажигает их, расставляет на столе, чтобы было достаточно света и мы аккуратно одеваемся, застилаем кровати и садимся за стол. Когда начинает реветь сирена, дверь распахивается, забегает унтер офицер и разинув свою пасть для крика «сирена, к построению», опять захлопывает её, качает головой и выходит опять. Забегает другой, орёт что непорядок, забирает все свечки и уходит. Сидим в темноте, пока не раздаётся приказ к построению. Опять да же самая диспозиция, только сразу по получении автоматов и облачения в боевое снаряжение нас увозят...

Суть экзамена в том, что отделение из десяти человек, под командованием одного из наших же избранного «заместителя командира отделения» делает марш с ориентированием на местности, имея компас. Карту дают ровно на минуту этому самому заместителю по фамилии Тюрман (тот ещё камерад, наглый, самоуверенный) и по слепой случайности мне. Мы за эту минуту должны запомнить карту, потом её забирают, дают по листку бумаги, чтоб набросать увиденное. Приказ – такое то направление. Отделение - в полном снаряжении, с холостыми патронами в автоматах, марш. Каждое отделение ссаживают с грузовика в разных местах и экзамен начался. Сверяем нарисованные до этого карты. Они совершенно разные. Я недолго спорю с завкомом о том какая из них правильнее и куда нам идти, после чего он отсылает меня быть замыкающим.

Военное положение. Это значит, разрисовать лица чёрной краской, утыкать шлем травой и ветками и крадучись идти в заданном направлении (реагируя на приказы тупого Тюрмана, который ощутив власть то и дело видит подозрительное движение или слышит что то), и то и дело, прыгая в кусты, ощетиниваться дулами автоматов. Мне это быстро надоедает. Во первых, я считаю что мы идём не совсем туда, куда нужно, во вторых светает и мы уже должны бы быть на месте, после двух часов плутания по лесу. Поэтому когда он в очередной раз приказывает прятаться в кустах, я бодро выпускаю три выстрела в сторону опушки. Завязывается оживлённая перестрелка. Каждый расстреливает по пять-шесть патронов, потом тишина... Врага не видно. Я говорю что мне показалось, не скрывая ухмылку.

Идём дальше. Наконец приходим к огороженному полю, на котором мирно пасутся коровы. Тюрман сообщает что нам надо на другую сторону поля, мол лезем через забор, я сопротивляюсь, говорю что это запрещено и учения учениями, а владелец поля рад не будет, если вооружённые солдаты будут коров стрессу подвергать. В конце концов лезем, перешагиваем через широченные коровьи лепёшки, я сзади в полный голос капризным тоном оповещаю всех о том, какой этот самый Тюрман по моему мнению идиот, что придумал такое, меня, одного из двух человек видевших карту местности посылает назад, вместо того чтобы со мной советоваться, и в итоге мы шляемся по навозу, вместо того чтобы давно быть на месте. Тюрман злится, кричит мне «Замолчи!» Я отвечаю – «а что, правда ведь! Ведь правда, камрады?» Камрады молчат, но чувствую что правда на моей стороне. После следующих трёх минут нарочито протяжного нытья, Тюрман срывающимся голосом орёт «заткнись, это приказ!»

Я отвечаю – «свои приказы можешь себе ...., ты мне никто, и не груби лучше».

Он срывается на визг – «я всё доложу унтер офицеру Витштруку – что ты стрелял без надобности, что ты приказы не выполняешь».

И тут я, смакуя, рассказываю ему о том, что Витштруку конечно будет небезинтересно узнать, что выбранный им его заместитель полнейший кретин, приказывал нам лазить через частную собственность, водил по частному же полю, и доказывая свой кретинизм приказывал нам молчать и не указывать ему на сделанные им ошибки. Он молчит.

По ту сторону забора наконец проявляется ситуация – мы сделали небольшой крюк – всего километра три-четыре, и вышли к первому чекпоинту с тыла, немало удивив унтера, который лежал в засаде с пулемётом и готовился устроить нам боевые условия, когда мы покажемся. На этом пункте мы должны были собирать – разбирать пулемёты на время, но тут не вовремя на горизонте появляется другое отделение (запланирован был отрыв примерно в час – полтора, но пока мы плутали, они нас догнали) и унтер привлекает нас к созданию боевых условий. Мы прячемся в кустах, и подпустив их поближе, открываем беглый огонь по ничего не подозревающему противнику. Вбивая их в пыльную землю на кромке леса своими холостыми очередями, мы веселимся вовсю. Всё таки намного заманчивей устраивать засады, чем в них попадать. Выглядит это очень впечатляюще. Пулемёт стрекочет и рычит, автоматные очереди повергают отделение в панику, солдаты мечутся, забывая о том что надо упасть и отстреливаться. Когда они наконец залегают и начинают давать залпы, огонь с нашей стороны затихает по команде унтер офицера и он кричит: «какое отделение и кто ваш заместитель командира?» - «я, второе отделение» ¬- раздаётся скромный голос из высокой пожелтевшей травы. «Встать!» кричит унтер. Бедняга встаёт, и снова падает под радостный гогот унтера, который выпускает по нему длинную пулемётную очередь. Потом он читает короткую лекцию о том, что враг не дремлет, отделение разбито, лишено командования и фактически уничтожено.

После этого он говорит нам что мы успешно показали своё умение в сборке и разборке пулемёта и даёт нам новое направление. На следующем контрольном пункте мы попадаем в зону атомно-биологически-химической атаки. Требуется: задержать дыхание, встать на одно колено, автомат поставить и упереть в плечо, снять каску, нацепить её на колено, достать и надеть противогаз, (на это даётся двадцать секунд – кто не успел объявляется убитым) вытащить резиновое пончо и одеть на себя, герметически затянуть капюшон, поверх противогаза и капюшона нацепить каску, и в конце концов натянуть прорезиненные варежки с отдельным указательным пальцем – чтоб стрелять можно было. Половина отделения вовремя не управилась и унтер нудно рассказывает что на войне они были бы мертвы, что это бардак, что позор и так далее. Потом показывает нам направление – примерно триста метров дальше следующий контрольный пункт и случайно там же кончается заражённая зона. Бегом!

Бежать в противогазе и резиновом пончо очень неприятно – задыхаешься и страшно потеешь, форма за две минуты совершенно мокрая. Достигнув наконец спасительного края леса, мы получаем команду снимать защитное снаряжение. Аккуратно разложив всё длинными полосами, мы стоим спиной к ветру. Унтер офицер протягивает каждому пакетик с белым порошком, заверяя что это дезактивационное средство и предлагает обильно пересыпать им все вещи, особенно противогаз. Я мну порошок в пальцах, нюхаю и вдруг понимаю, что это мука. Очередная шутка в воспитательных целях – насыпь немного муки в мокрый противогаз и потом, в казарме, выковыривать из него подсохшее тесто доставит тебе массу удовольствия. Макаю пальцы в муку, провожу ими по противогазу сверху и посыпаю пончо. Мы спасены. Можно сложить всё опять в сумку и следовать далее.

Нам предстоят следующие пункты: сборка-разборка автоматов и пистолетов, группа в обороне, задержание и обыск подозрительных личностей, ориентация по карте при помощи компаса и переправа через узенький канал по тросу, натянутому между двумя деревьями – естественно со страховкой. Всё это мы проходим без труда, только Момзен во время переправы опять начал рыдать, зависнув примерно посередине троса и заявив что он боится высоты. Ему предложили двигаться дальше, ведь половину он уже прошёл, но он, зарыдав ещё сильнее, просто разжал руки и повис на страховке – метрах в двух над поверхностью воды. На все уговоры и окрики он отвечал истеричным всхлипыванием. Последовала грандиознейшая акция спасения Момзена. Самым простым и логичным способом было кинуть ему верёвку и подтянуть его к земле, но он обеими руками судорожно цеплялся за страховочный трос, на котором висел и потому поймать верёвку не мог. Отважному спасателю пришлось лезть на трос, с тем чтобы дотянуть Момзена до спасительной земли, но Момзен внёс в этот план массу осложнений, так как вовремя отпустил трос и схватился за своего спасителя, добившись того что в конце концов они висели рядом на страховочных тросах а спаситель был крепко обнят мёртвой солдатской хваткой. Но у того хоть руки были свободны, так что он смог поймать конец верёвки и их наконец вытянули на сушу. Хотя даже после этого Момзена долго пришлось уговаривать отпустить другого, он только всхлипывал и мотал головой. Отцепив, его увезли.

Попутно мы пообедали в боевом порядке – жаренные холодные куриные ляжки, завёрнутые в фольгу, картошка пюре и компот, отдохнули полчасика и двинулись дальше.

Походы между пунктами осложнялись налётами враждебно настроенных унтер офицеров, устраивавших время от времени засады. Приходилось отстреливаться. Когда засад длительное время не было, я, дабы отделение не теряло бдительности, их имитировал. Начинал палить и устраивал таким образом встряску своим камрадам, но они этого как то совсем не ценили и обижались.

Обойдя все пункты взвод собрался на большой поляне, провели перекличку. Командир взвода, лейтенант приказал заместителям командиров отделений сдать оставшиеся патроны. Наш Тюрман пошёл к нему и отрапортовал что в его отделении патронов не осталось, после чего вернулся к нам и сказал что мы их закопаем. Так как я находился с ним в некоторой конфронтации, я заявил что патроны закапывать не буду и предложил ему пойти и сообщить лейтенанту что патроны всё же остались. Остальные тем временем закапывали свои. Тюрман подошёл ко мне и завязал со мной следующий непринуждённый разговор:

- «Ты их закопаешь!»
- «Нет»
- «Закопаешь!!!»
- «Нет»
- «Это приказ!»
- «Пошёл ты со своими приказами»
- «Я пожалуюсь что ты не выполняешь мои приказы!!!»
- «Иди, валяй. Про порчу госимущества слыхал?»
- «Закопай свои патроны!»
- «Нет»
- «Пожалуйста, закопай, а то я уже сказал что у нас не осталось» - в голосе тоска.
- «Нет. Кто тебя за язык тянул?»
- «Но почему?»
- «Жалко. Да и для природы плохо»
- «Ты их закопаешь!!!»
- «Нет»
- «Закопаешь» - с угрозой. Делает шаг ко мне, хватает мой автомат двумя руками. Я критически осматриваю его, раздумывая, куда ему врезать – в челюсть или просто поддых. Немцы предостерегающе кричат «эй-эй», становятся вокруг, говорят «оставь его».

«А что же делать?» грустно спрашивает Тюрман, отпуская мой автомат.

«Иди рапортуй что отделение сдаёт патроны в таком то числе».

Он идёт с патронами к лейтенанту, тот долго рассказывает ему про дисциплину, детский сад и ответственность. Возвращается бледный от злобы – «мне из за тебя влетело!». «Сам виноват» - лаконично отвечаю я.

Приезжает восторженный дедушка – подполковник, командир батальона. Бегает среди солдат, пожимает руки, спрашивает как всё прошло, не устали ли мы, нет ли мозолей и прочее. Многие говорят что да, устали, да и мозоли есть. Дедушка толкает речь, что по плану мы должны были маршировать одиннадцать километров до казармы, но так как мы отлично себя показали и прекрасно справились со всеми трудностями, он решил что мы заслужили немного комфорта и сейчас приедут грузовики.

Радостные, мы взгромождаемся на машины и едем в казарму. На следующей неделе присяга.

После удачного «рекрутского экзамена» мы готовимся к присяге. Маршируем, учимся синхронно исполнять команды «налево!», «направо!» и «кругом!», сталкиваясь с большими трудностями. Но командный состав не теряя надежды и не переставая орать всё же учит солдат где лево, где право и какое же всё таки плечо левое, чтобы через него производить «кругом!».

За день перед присягой генеральная репетиция. Выбираются шесть репрезентантов из батареи, которые будут иметь честь подойти к знамени, прикоснуться к древку и зачитать формулу присяги, которая кстати весьма короткая, и, как и положено в демократической стране, не является клятвой, а «торжественным обещанием». Звучит примерно так: Я торжественно обещаю верно служить ФРГ и отважно защищать Права и Свободу немецкого народа. Наш командир батареи человек прогрессивный и стоит на защите дружбы народов, поэтому из шести репрезентантов настоящих немцев только трое. Остальные – я, российский немец, поляк Шодрок и итальянец Импагнателло. Вся батарея торжественно марширует к плацу, выстраивается на отведённом месте, и стоит около получаса, для тренировки. Потом по команде шестеро почётных солдат (это мы) выходим из строя, следуем к центру плаца, где стоит наш унтер с флагом нашей батареи, прикасаемся к нему, говорим текст присяги, потом поём гимн. После этого возвращаемся в строй, стоим ещё полчаса и батарея торжественно шествует назад в казарму...

Утром в пятницу - день присяги – церковная служба. В католической церкви естественно. Турок начинает качать права, что он мусульманин и не может и не хочет в церковь. Сначала его пытаются резонно уговорить, мол ты можешь не молится а просто там посидеть, ничего не будет, но он упёрся. Тогда хитрый лейтенант говорит ему что он уважает чужую религию, но тогда ему, мусульманину, придётся остаться в казарме и драить лестницу и коридор под неусыпным присмотром унтер офицера Штайнке, который турка терпеть не может. А все остальные в это время посидят в церкви, потом попьют кофе с булочками и приедут через два часа, когда он, турок как раз окончит уборку. Турок сразу же идёт на попятный, говорит что ничего страшного если он поедет в церковь, тем более ему уже всегда было интересно, как происходит католическая служба.

Возле церкви стоит служитель, раздаёт книжонки с псалмами, молитвами и песнями. Мы чинно заходим и рассаживаемся. Священник долго и нудно рассказывает о том, что «мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути», потом встаём, читаем отче наш, потом он разглагольствует о том, какую важную роль играет немецкая армия для мира в Европе и во всём мире, потом встаём и поём песню «Спасибо за это прекрасное утро, Спасибо за этот день» и так далее. По окончании службы пьём кофе с булочками и едем назад в казарму, где уже собираются родные и близкие – ходят, рассматривают танки и ручное вооружение, пялятся на нас. Мы маршируем к своему зданию и нас распускают на полчаса, дабы побеседовать с посетителями, показать им казарму, познакомить с камрадами и так далее.

Потом построение, мы маршируем на плац, становимся как положено и стоим. Сначала толкает речь мэр города, военный оркестр играет марш, потом командир батальона, опять марш, потом комендант казармы, марш, потом генерал и так далее. Длится это около часа. Душно и безветренно. Первые начинают падать – стоишь без движения час, кровообращение нарушается и следует короткий обморок. Сзади рядов стоят наготове санитары с носилками, водой и чемоданчиками первой помощи. Везёт тем, кто падает назад, их подхватывают и уносят. Те, кто падают вперёд расшибают себе носы и руки, один сломал челюсть. Самые большие потери несёт почётный караул – те кто не участвуют в присяге, а просто красиво выглядят, крутят автоматами и блестят на солнце касками. До конца всех церемоний из них была унесена примерно половина, из нашей батареи упали всего трое.

Но нам, почетным репрезентантам повезло – после часа без движения мы м готовностью маршируем к знамени, его наклоняют, каждый ложит руку в перчатке на древко, командир батальона в микрофон говорит формулу присяги, все за ним повторяют. Поём гимн, потом нас шестерых поздравляют, пожимают руки мэр, генерал, комендант казармы и приглашают нас принять участие в почётном банкете по окончании присяги. Мы маршируем назад в строй, старательно чеканя шаг, разминая ноги и размахивая руками.

Потом ещё час речей, маршей и наконец нас поздравляют, в честь принятия присяги батарея орёт троекратное «фойер фрай!» - боевой клич артиллерии, к которой мы относимся. Уходим с плаца и всё. Присяга принята, нам выдают красные лычки войсковой принадлежности и с этого момента мы не рекруты – мы солдаты бундесвера.

Заходим в офицерский клуб на банкет – унтер офицеры в клетчатых передничках подносят шампанское на подносах, разные закуски, нас поздравляют, опять толкают речи, быстро становится скучно, мы уходим, выпив по нескольку бокалов шампанского. Не каждый день так угощают.

* * *

Стрельбище. Стрельбище – это всегда хорошо. Стреляешь по мишеням. Когда не стреляешь, сидишь куришь, беседуешь с камерадами. Стреляли почти со всего. Много и с удовольствием. Стреляли с пистолета, с Узи, с автомата старой марки – G3 и с нового, G36. Очередями и одиночными. Лёжа, с колена, стоя свободно или у стены, поставив на неё локоть. Стреляли даже с фаустпатрона. Гранаты кидали боевые, осколочные. Только вот с пулемёта не довелось. Вообще – стрельбище это приятное разнообразие в тягучей и ленивой службе.

Вот едем мы после завтрака на стрельбище, с нашим обер лейтенантом. Приехали, расставили мишени, разложили кокосовые маты, чтобы стрелять лёжа, встали в очередь. Первые подходят к будке, получать патроны. Заминка. Где же патроны? Патронов нет. Забыли захватить. Обер лейтенант в панике. Звонит командиру батареи – что делать? Тот что то орёт в трубку. Что то мало приятное, судя по сморщенному лицу нашего бравого комвзвода. Он уходит куда то. Мы сидим.

Спустя примерно полтора часа привозят патроны. Наконец то! Снова стоим в очереди. Заминка! Нет магазинов к автоматам. Не выдали... Обер лейтенант бледнеет, потом краснеет. Неуверенно крутит телефон в руках, с опаской набирает номер...

Спустя ещё часа два привозят магазины. На этот раз в очереди не стоим. Обед – после обеда час пауза. Стрелять нельзя. Послеобеденный «тихий час». Сидим. Час тянется – скучно, хочется спать. Наконец становимся в очередь, первые получают магазины с патронами, идут к матам, ложатся. Готовы стрелять, ждут команды, но приходит смотритель стрельбища, говорит - что мол вы тут устроили? У вас только до обеда зарезервировано... Смена приехала, собирайтесь. Уезжаем...

Был у нас такой типок – Крюгер. С дефицитом общения, да и вообще не совсем в себе. Милитарист такой. Понакупал себе всякого хлама. Пончо купил особый – в маскировочных пятнах, за 70 евро. А носить ему его не разрешали – выделяется из массы, а надо чтоб все одинаковые были. Серые. Или купил он себе два пистолета – муляжа. Воздушки. И каждое утро вешал их под гимнастёрку в кобурах, как у фэбээровцев. На ноге под брюками носил в ножнах нож десантский. Купил себе даже зачем то кевларовый шлем за 200 евро. Дурак. Но в своём роде. Его мечтой была служба в армии – подавал заявление на унтерофицера остаться – отказали. Без указания причин. Хотя зачем причины, если он совсем повёрнут на армии и оружии? Такие даже в бундесвере не нужны. Мало кто с ним разговаривал вообще, больше смеялись, непрозрачно намекая на его слабоумие. Девушка его бросила, он что то раскис.

Однажды во время послеобеденной паузы – в основном все спали – неожиданный приказ строиться в коридоре. Нахмуренный унтер командует отделениям: первое – на чердак, второе – в подвал, третье – обойти вокруг здания и так далее. Ну я со своим отделением в подвал. Пришли. Стоим. Что делать то? Постояли с полчасика и назад. А там накал страстей. Рассказывают – Крюгер на обед не ходил, с его комнаты немцы в комнату вернулись – а там его прощальное письмо. Мол я ухожу из этой жизни, прошу никого не винить и так далее. Ну они в панике к начальству – мол Крюгер добровольно из жизни уходит... Что делать. Вот нас и послали его искать в подвал – только ничего не сообщили о предмете поисков, чтобы панику не создавать. Мол найдём если, сами на месте разберёмся. Но нашёлся он – в телевизионной комнате сидел с ножом в руке. Как туда унтера зашли ¬– он нож в сторону бросил, побежал окно открывать. Четвёртый этаж. Но не успел. Был схвачен за шкирку и отправлен в бундесверовскую психушку. Через месяц вернулся как излеченный. Что характерно – никаких последствий – так же ездил со всеми на стрельбище – стрелял... Я ему говорил, когда он тридцать боевых получил – «ты мол псих, если нас перестреляешь тут, я тебе шею сверну». Он лыбится и хитро на меня смотрит, а немцы на меня шипят – ты чё, дурак? Он же и правда может! «Ну я потому и предупреждаю, потому что он псих» - говорю. Человек пять испугались, побежали к командиру, говорят не хотим здесь находиться, когда Крюгер вооружён. Он их долго уговаривал... Но всё обошлось.

А ещё есть «вахе». Это когда на КПП сутки торчишь. Днём проще – два часа стоишь в бронежилете и с пистолетом на воротах или у калитки где пеший персонал проходит; или же из за боязни террористов того кто документы проверяет страхуешь – сидишь в кустах или за огромным валуном (памятником в честь погибших ПВО-нщиков во время первых двух мировых войн) с автоматом и рацией. Мол если того кто документы проверяет замочут, открывать из укрытия огонь на поражение. Два часа отстоял, потом часок передышка. Можно пожрать или полежать, не теряя однако боеготовности. А ночью хуже. Там ещё нужно в ночной дозор ходить. Шляешься по казарме в темноте, преступников ищешь. Или дежурным сидишь: если машина едет, двое выскакивают – один документы проверяет и ворота открывает если что, другой за бруствером из мешков с песком зевает. Поспать удавалось за ночь от силы часа три и то урывками, по полчаса.

По уставу между такими вахтами для солдата как минимум сутки передышка должна быть, но так вышло что вся казарма куда то разъехалась, а мы остались. Народу не хватало... Сидел я там трое суток подряд. Служил. От недосыпу и чёткой тупости происходящего чуть крыша не съехала. На вторые сутки я ещё веселился – до смерти перепугал старого, выслужившегося штабс фельдфебеля. Он на велике ездит – я у калитки стою. Первый раз я ему знак подаю чтоб он остановился, а он не глядя мимо проезжает. Ну ладно думаю. На второй день стою, он едет. Я руку поднимаю, он мимо. И тут я диким голосом «хааааальт!» и кобуру расстёгиваю. Как он с велосипеда катапультировался, просто прелесть. Бросил его, подбежал, документ достаёт. Я его строго так пожурил – говорю, если солдат несущий вахту приказывает остановиться, вы должны это сделать, чтобы избежать подобных недоразумений. Он поддакивает. Убежал. И настроение улучшилось.

А на третьи сутки совсем ухудшилось, да и успехи сомнительные. Началось с того, что отстояв положенные два часа с десяти утра до двенадцати, я стянул бронежилет, предвкушая обед и час отдыху... Но тут ко мне подходит дежурный и говорит – «вы что это располагаетесь? У вас сейчас наряд на калитке – страховать за камнем»

- «Нет, у меня обед»
- «Нет, у вас наряд!»
- «Да только что пришёл, мне щас обед полагается»
- «Я приказываю встать и идти!»

Тут я рассердился. Какого хрена? Все нервные, всем надоело, но зачем вот так то? Говорю: «плевать мне. Обед и всё». У него шары на лоб – «это же неповиновение приказу» орёт! А я всё свою шарманку – «мне всё равно, у меня обед». Он забегал, зашуршал, орёт мол ты ещё пожалеешь, ты не знаешь, что это такое, неповиновение, да во время вахты, да это по дисциплинарной линии пойдёт! А я сижу, готовлюсь обедать. Думаю хрен вам, ничего мне не будет. Неуставно меня тут трое суток держать, да ещё и без обеда посылать две смены подряд стоять. Шишь! Как же я харчеваться буду?

Ну тут унтер убежал. Ябедничать. К самому главному – дежурному обер фельдфебелю вахты казармы. Тот пришёл, вызвал меня в коридор. Я думаю – всё равно уже... И ему нахамлю, пускай на губу сажают, зато отдохну. Но тот – видно, мужик ушлый. Сразу мне: – я знаю, устал, не положено без обеда, пауза полагается и т.д., знаю мол, унтер на тебя не должен был орать, надо было нормально поговорить и дело с концом, я всё понимаю, не сердись мол, сейчас тебе даём пятнадцать минут на обед, поешь быстренько а потом на смену, отстоишь а потом мы тебе два часа отдыха. Идёт? Пожалуйста... Так меня это пожалуйста растрогало – говорю ладно. Пойду. Ладно. Они то не виноваты что людей не хватает. Понимаю. Надо чтоб какой нибудь болван там за камнем стоял. Понимаю. Армия – дело тонкое. Всё понимаю. Но мне от этого не легче. Пришёл за камень, автомат и рацию снял, положил на травку. Сам сел, к камню спиной привалился, думаю гори оно всё огнём. Так хорошо стало – но чувствую что засну. А это лишнее. Ну чтоб развеяться встал, походил туда сюда... Лирическое настроение напало. Достал карандаш и на камне, старательно, большими печатными буквами вывел «уходя не грусти, приходя не радуйся». Минут сорок рисовал. Думаю вот вам, привет от русских (кстати, я везунчик как оказалось - через неделю примерно один тип с нашей батареи стоя возле злополучного камня на него плюнул, а какой то офицер это заметил и там такое началось! Кощунство, неуважение, осквернение – его на три дня на губу и штраф триста евро... Не хочу знать что бы было, если бы меня поймали за тем, как я, высунув язык вывожу русские буквы)

Потом всё же два часа отдыху мне дали. А потом я продолжил: на воротах машину с генералом тормознул, чтобы документы проверить. А должен бы был беспрекословно пропускать; если остановится, рапортовать ему... Ну а что? Да устал я. Торможу этот мерседес, выскакивает наглый такой шофёр - капитан и давай на меня орать: что это вы машину останавливаете, вы что флажки не видите впереди? Вижу – говорю (вообще, я эти флажки только дня через три увидал и понял зачем они нужны). Он орёт – если видите, зачем останавливаете? Я говорю: «так! Незачем на меня кричать. Подойдите вон к окошку если у вас проблема и поговорите с дежурным унтер офицером». Показываю рукой на окошко и вижу что там тот самый дежурный подаёт мне отчаянные знаки. То рукой возле горла водит, то в сторону ворот машет. Тут и я призадумался, заглянул в мерс, а там рожа генеральская. Насупленная такая. Нам её каждый день на фотографии показывали, чтоб мы знали кому кланяться, если вдруг увидим. Тут меня осенило. Так то ж генерал-батюшка наш! Ну и я не тушуясь сказал капитану: «спасибо, вы можете следовать далее». Отвернулся и чётким шагом проследовал на свой пост, в будку. Капитан, что то ворча, хлопнул дверью мерса. Бедный дежурный унтер так страдал... Позор. В его смену генерала останавливают. Грустный ходил весь день, до вечера. А вечером я того же генерала ещё раз тормознул. Только он на другой машине ехал... Откуда ж мне знать? Тупо стоишь... Машина. Поднимаешь руку, она останавливается. Козыряешь. Шофёр показывает документы, не глядя козыряешь, следующий. Но генерал смилостивился, видать понял что я немного не в себе. Открыл окошко, даже мне своё генеральское удостоверение личности показал. И тут опять ситуация нестандартная. Ну глянул я мельком на удостоверение, а там фотография та же самая, как и на стенке в дежурке висит. Меня как током пробило, присмотрелся – точно, генерал опять. А он сидит, лыбится, на меня смотрит. А я лихорадочно соображаю, надо ему теперь рапортовать или нет? Раз я его документы проверил, значит уже поздно рапортовать? Но должен, по уставу. Но ведь глупо... Пока я размышлял, он спросил можно ли ехать. Езжайте, говорю.

Просмотров: 5045

Автор: Евгений

Дата: Воскресенье, 14 Ноября 2010

Поиск

Расширенный поиск

Разделы